— Цены у вас, говорят, подскочили, — помолчав, сказал Ионыч.

— Да не так что бы сильно, — сказал водитель. Он погружался в снег всё глубже и глубже. — Бухло, например, вообще не подорожало.

— Это хорошо, — сказал Ионыч. — Ты из Лермонтовки?

— Угу.

— А шеф твой? Владилен Антуанович?

— Они вчерась в Лермонтовку прилетели из Толстой-сити… Важная персона!

Помолчали.

— А че… че ваще случилось? — спросил водитель. — Чего с Владиленом Антуановичем не поделили-то?

Ионыч промолчал.

— С Машкой обидно вышло, — пробормотал водитель. — Нехорошо получилось… я ее пару раз динамил из-за работы, а в годовщину решил сам для себя: хватит девку мучить… хорошая она девка…

— Прости, браток.

— Добей уж, — попросил водитель и отвернулся. — Больно…

Ионыч подумал и не выстрелил.

Был он человек в сущности неплохой, но садист.

Глава третья

— Че это с ней? — спросил Ионыч, глядя на побледневшую Катеньку. Девочка прижималась к стене и всхлипывала.

— Испугалась голуба наша. — Сокольничий вздохнул. Он возил шваброй туда-сюда по полу, собирая кровь и разлившийся рассол. Перевернутая банка с подсохшими огурцами лежала на краю стола.

— Это еще что? — взревел Ионыч. — Кто банку перевернул?

— Красавица наша. — Федя снова вздохнул.

— Так пусть сама и убирает! — Ионыч выхватил швабру у Феди и сунул Катеньке в руки. Девочка попыталась схватить швабру дрожащими ручонками и уронила.

— Ах ты, негодница! — сказал Ионыч и отвесил Катеньке подзатыльник. — Зря харчи наши проедаешь, дрянь такая!

Сокольничий вздохнул.

Настенные часы с кукушкой показали двенадцать часов. Пластмассовая кукушка со скрипом полезла наружу и застряла.