— Попытаюсь, дяденька. Ей-богу, попытаюсь.

— Ну, с богом.

Катенька взяла швабру, подошла к ведру, опустила тряпку в воду. Искалеченный Владилен Антуанович лежал совсем рядом. Катенька избегала смотреть на него. Наступала как можно дальше от тела. Ей казалось, что если она коснется тонколицего, случится что-то страшное.

Она несколько раз провела тряпкой вокруг трупа, собрала грязь, сунула швабру в ведро.

Макая швабру в воду, Катенька вспомнила, как когда-то отвлекалась от всяческих невзгод: напевала песенку. Раз за разом пела одну и ту же песню, и ей становилось лучше. В самые ужасные моменты жизни эта песенка помогала, вселяла радость в сердце, возвращала жизнь ловким пальчикам; песенка заставляла маленькую Катенькину душу светиться.

Девочка тихонько запела:

— Ай, березка, березка моя…

— Заткнись! — закричал Ионыч и толкнул Катеньку в спину. Девочка упала прямо на труп и тут же отползла назад, зажимая ладонью рот. — Без песен тошно! — Ионыч повернулся к наворачивающему огурчик Феде и небрежно заметил:

— Хороший ты человек, Федя.

— Хороший, — хрустя огурцом, согласился сокольничий.

— Пойдешь со мной? — постукивая пальцами по столу, спросил Ионыч.

Сокольничий вздохнул:

— А куда я денусь, Ионыч? Я с тобой хоть на край света, ты же знаешь.

— А если я попрошу тебя остаться? — глухо спросил Ионыч.

— Остаться? — Сокольничий замер с половиной огурца во рту.

— Остаться. Отход наш маскировать. Сдерживать этих, из Лермонтовки, сколько сможешь.

— Наш отход?

— Мой, Катерины и тарелки.

Сокольничий тщательно прожевал огурец, запил рассолом из большой жестяной кружки, вытер замасленным рукавом рот.

— Ну?

— Если так надо, то останусь, Ионыч.

Помолчали.

— Жалко мне тебя оставлять, — сказал Ионыч. — Да и надо ли? Надолго ты их всё равно не задержишь.