Илья вернулся в каюту, где корчился его приятель.

– Ну что, совсем плохо?

– Ой, не могу, – прошептал Селезнев, – все нутро болит, кажется, что кишки узлами завязались.

– Сходи наверх, на ветру в холодке постой, полегчает.

– Мне, наверное, уже ничего не поможет.

Быстрей бы это все закончилось, – ответил Селезнев, вытирая рукавом пот с бледного лица.

– Давай выведу тебя на свежий воздух, чего сидеть в душной каюте…

– Пошел ты! – ответил Иван, отворачиваясь к стене.

Илья пожал плечами и пошел в рубку к радисту, с которым успел подружиться. Радист сидел с сигаретой в левой руке, правая лежала на ключе. Он сосредоточенно отбивал радиограмму.

Увидев молодого человека, он показал, чтобы тот сел рядом. Закончив работу, радист отключил аппаратуру.

– Курить будешь? Бери, не стесняйся.

Когда сухогруз качнуло, пачка сама поползла по столу.

– Нет, не буду, накурился.

– Что, хреново тебе?

– Уже ничего.

– Это обязательно пройдет. Главное, первый раз перебороть немочь, а потом она тебя никогда не возьмет. Я в первом рейсе в шторм не попал и во втором тоже. А в третьем из Николаева вышли, осень была, нас так качало. Я всем хвалился, что морская болезнь меня не берет. А тут так затрясло, что я чуть не сдох. Думал, кранты, а потом понемногу все прошло, забылось, и теперь мне качка не страшна, я ее не воспринимаю. Правда, когда штормит, жрать не могу.

Да и тебе не советую.

– А мне и не хочется.

Шторм закончился так же неожиданно, как и начался. Южные шторма не бывают долгими.

Наутро уже светило солнце, вода сверкала, волнение улеглось. Сухогруз «Академик Павлов» шел курсом, который проложил штурман, не отклоняясь от него ни на полградуса.

Гаитянский колдун Жорж Алатур, в крови которого смешались креолы и индейцы, французы и негры, издавна исповедовал религию вуду.