В комнатке было жарко и влажно. Глянцевые листья растений отливали ярко-зеленым и оранжевым под воспаленным светом ламп. Над его койкой висела полка с книгами; бак со спирулиной

— Я поднимался на поверхность не один раз, — сказал Док. — Я провел там двадцать лет, девочка. И вот что со мной стало.

— Я хочу наверх!

— Это нелегкий путь. Оставайся здесь — в нищете. Найди себе мужчину. Рожай детей.

— Нет! Лучше я покончу с собой! — И вдруг, неожиданно даже для себя, она разрыдалась. — Скажите мне! Скажите, как! Как выбраться отсюда, как подняться наверх! — Она размазывала слезы кулаками.

Док Робертс, казалось, наклонился внутри своего каркаса — так, наверное, обычный человек подался бы вперед в кресле. Он посмотрел на нее — пристально, изучающе. Она не отвела глаз. Семнадцать знала, что у него не слишком много пациентов. Производители сами лечат себя и своих детей, вольнонаемные и рабочие врачуют раны и опухоли в лазарете Фабрики.

— Как тебя зовут? — спросил Док.

— Семнадцать, — ответила она.

Она сама придумала себе такое имя. Оно нравилось ей, потому что было вызовом всем и вся. И пусть канцелярские крысы придираются — неужели это имя дали девочке при рождении? Нет, — ответит она, — это я сама себя так называю. Ока что, семнадцатый ребенок у матери? — полюбопытствует клерк. И снова она ответит: Нет. Сколько ей лет? — она не знает точно, наверное, пятнадцать. Так как же ее настоящее имя? Семнадцать, — ответит она, упрямо и дерзко. Она — это она, Семнадцать. Она придумала это имя незадолго до того, как ушла из компании велосипедистов. И давала взбучку всякому, кто осмеливался называть ее по-другому. Так продолжалось до тех пор, пока имя не прилипло к ней. Мать, идя на компромисс, называла ее Надца.