Парнезий тоже пришел рано и поджидал приятеля в теменосе возле храма. Несмотря на мороз, он не пристегнул капюшона; над густыми сросшимися бровями у него – с левой стороны, ближе к виску – розовел шрам, знак низшей степени посвящения. У Грациллония был такой же. Со временем шрам побледнел, но Грациллоний помнил ту боль и сладковатый запах паленой кожи.

– Приветствую тебя, – Парнезий смешно шмыгнул толстым носом. Он был в несколько более веселом расположении духа, нежели приличествовало перед службой. – И о чем же вы толковали со стариком?

Они пожали друг другу руки чуть повыше кисти, на манер римлян.

– Да ты весь дрожишь, приятель! – воскликнул Парнезий.

– Мне бы очень хотелось рассказать тебе, – серьезно ответил Грациллоний, – но это тайна, и командующий взял с меня слово…

– Что ж, я вижу, ты доволен, и я рад за тебя. По-моему, пора, – Парнезий тронул плечо стоявшего впереди легионера: – Посторонись, дружище…

У входа в храм было уже не протолкнуться, а люди все шли и шли. Солдаты, мастеровые, сервы, рабы. Земное состояние человека ничего не значило для Ахура-Мазды.

Как и для бога христиан, только в их храмы пускают женщин – почему-то вспомнил Грациллоний. Отец, брат, он сам поклонялись Митре, а вот мать его была христианкой. По молчаливому семейному соглашению христианками стали и его сестры. Неужели поэтому христианство одерживает верх?

Недостойная мысль… Он поспешил за товарищем. Парнезий был скор на ногу, угнаться за ним было нелегко. Где они, те счастливые беззаботные дни, когда он, Парнезий и медлительный раздумчивый Пертинакс, наняв проводника, отправлялись бродить по болотам, холмам, вересковым пустошам; охотились и рыбачили?

– Ты должен мне кое-что объяснить, – сказал Грациллоний. – У нас мало времени. – Легионеры должны были успевать в казармы к вечерней поверке.

Парнезий взглянул на него и ударил кулаком по ладони.