— Да.

— Ты догадался.

— Я даже догадался, где он ее выбросит, но… все равно не могу поверить, что он сделал это, — ответил лорд-канцлер.

— Я не догадался, но верю, — сказал Джеральд. — Верю, потому что понимаю. Сохрани ее, Берт.

«Что же ты такое понимаешь… король? — спросили глаза лорда-канцлера. — Почему он эту проклятую корону-то выбросил?»

«Он понял, что свободен, — ответили глаза короля. — Немыслимое, невероятное, почти невозможное для любого из владык счастье — любить окружающих тебя просто оттого, что они отличные ребята, а не потому, что они подданные, беречь и защищать их, повинуясь зову сердца, а не ледяному голосу долга. Господи, как же это… недостижимо».

На какой-то короткий, страшный миг Берту показалось, что его король, его обожаемый Джеральд, сейчас просто развернется и уйдет, уйдет вслед за Якшем, точно таким же жестом отбросив собственную корону, уйдет, не оглядываясь, вслед за несбыточным счастьем и вечной тоской всех королей, если они не придурки и не сволочи… за обычным счастьем простых людей — быть просто собой, и никем другим.

Это такая малость, это кажется таким незначительным, мимолетным, этого и вовсе не замечаешь… пока не лишаешься. Пока высокое предназначение или несчастная судьба не швыряют тебя в поток встречного ветра. И первое, что замечаешь, когда приходишь в себя, насмешливая ухмылка судьбы: ну что, дурень, попался?

Оторопев от ужаса, Берт со всех сил вцепился обеими руками в проклятую гномскую корону. Вцепился так, словно она была единственным реальным предметом в готовом вот-вот развалиться мире. Потому что если Джеральд…

Слава Господу, гномы состряпали корону на совесть — и сама не развалилась, и мир вокруг себя удержала. И Джеральд никуда не собирается, его-то никто с его поста не отпускал, Олбария, конечно, самая дурацкая страна на свете, но покамест небеса на нее не рушатся, Бог даст, и не обрушатся, особенно если постараться и все делать как следует. А раз страна никуда не делась, значит, и королю не след.