— Да, я знаю, — сказал Фаулер.

Потому что то же чувство было у него. Чувство высокого предназначения. Ощущение величия. Уверенность в том, что где-то далеко за горизонтом их ожидает много увлекательного и значительного.

Те пятеро это чувствовали тоже. Чувствовали неодолимый порыв идти и увидеть другую жизнь, наполненную новым знанием.

Поэтому они не вернулись.

— Я не вернусь, — сказал Таузер.

— Мы не можем так поступить с ними, — ответил Фаулер.

Он сделал один или два шага назад, в сторону купола, затем остановился.

Вернуться в купол, вернуться в больное, отравленное тело, которое он покинул. Оно, это тело, не казалось больным раньше, но сейчас он знал, что это так.

Обратно к затуманенному разуму, спутанному мышлению. Обратно к лопочущим ртам, формирующим сигналы, понятные другим. Назад к зрению, худшему, чем слепота. Назад в запустение, чтобы ползать в невежестве.

— Возможно, когда-нибудь, — пробормотал он себе под нос.

— Нам предстоит много сделать и многое увидеть, — сказал Таузер. — Нам предстоит многому научиться. Нам есть что искать.

Да, им есть что искать. Цивилизации, может быть. Цивилизации, в сравнении с которыми земная покажется ничтожной. Красоту и, что более важно, понимание красоты. И дружбу, какую доныне никто не знал, ни человек, ни собака, никто.

И жизнь. Интенсивную, наполненную.

— Я не смогу вернуться, — сказал Таузер.

— Я тоже, — ответил Фаулер.

— Они превратят меня снова в собаку, — сказал Таузер.

— А меня, — сказал Фаулер, — снова в человека.