– Я же сказал: утро вечера мудренее, – повторил Юрг. – Я вполне допускаю, что никакого нападения на Кукушонка вообще не было.
На него воззрились с недоверчивым изумлением.
– Утром. – И он набил себе рот до такого предела, что стало очевидно: расспрашивать его о чем-то совершенно бесполезно.
Ких шумно вздохнул – один за всех – и отправил себе в рот сочный кусок омара в светлом самосском вине.
Глаза его округлились.
– Па-а-акость какая… – прошептал он со всей юношеской непосредственностью.
II. Белая тень пестрой тени
Она просыпалась долго и мучительно, словно выдирала свое тело из клейкого месива. Что-то было не так. Ей случалось по несколько дней проводить в седле, сражаться от зари до заката, довольствоваться половиной сухой лепешки…
Такой изматывающей усталости она не испытывала никогда. А ведь она не была ни ранена, ни больна. Хотя… Она невольно поднесла руку к едва угадываемому на ощупь шрамику где-то между бровей. Вчера здесь гнездилась пульсирующая боль, но сегодня она улетучилась, оставив после себя какое-то неопределенное ощущение. Описать его словами было просто невозможно, как нельзя, например, четко означить состояние тоски. Это слово пришло на ум не случайно, ощущение было именно тоскливым.
Ну, этим-то можно пренебречь. Она провела ладонями по волосам, плечам и ниже, пока не дошла до колен, щиколоток, кончиков пальцев ног, – и резким движением сбросила в ничто все это наваждение. Помогло.
– Ау-у! – пропела она, и Кукушонок, слетев с каменного насеста, занял приличествующее ему место на принцессиных плечах.
Первое, что бросилось в глаза, – громадный пушистый ковер, буквально засыпанный невообразимым множеством пестрых игрушек. Отыскать среди них блаженно воркующего Юхани удалось не сразу. Рожица малыша была измазана молочным продуктом неизвестного происхождения.