О чародействе его могучем в народе легенды ходят. Даже отец Митрофаний в своих проповедях боится «папу» трогать. Все очевидцы в один голос твердят: крест на груди у него поболе, чем у батюшки их прихода. А уж как кочевряжился святой отец, прежде чем ее, Марьюшку, окрестить согласился. Девушка потрогала сквозь тонкое полотно крохотный серебряный крестик, уютно расположившийся в ложбинке меж юных упругих грудей. «Господь не простит! Колдовством балуется! Чародейством!» Спасибо царю-батюшке… Марья-искусница тихонько засмеялась, вспомнив эту сцену. Трое суток два батюшки бражничали, а на четвертые тот, который царь, запретил похмелять того, который поп, пока последний обряд по всем правилам не совершит. А потом святой отец и сам удивлялся. Ни громы небесные не поразили, ни болезнь черная не коснулась чародейки. Принял Марьюшку крест.

– Тогда вот что,– решительно проговорила девица, стряхнув воспоминания,– раз друзей нельзя, то покажи-ка ты мне ворога нашего, Кощея Бессмертного.

– Не могу,– вздохнуло зеркальце,– мне на то специальное распоряжение поступило.

– От кого?

– От кого, от кого! Кто мне может распоряжения давать?

– Да ну тебя,– обиделась Марьюшка,– то нельзя, это не могу. Что ты вообще можешь? Папу показать можешь?

– Скажешь тоже! Папа в тридевятом. Туда только Кощей пробиться мог, когда в силе был. Яга, в принципе, тоже может…

– Короче, ни фига ты не можешь! – вынесла свой приговор Марьюшка, заталкивая зеркальце обратно под подушку.– Будем делать оргвыводы.

Спрыгнув с постели, девушка подбежала к малоприметной двери в углу спальни, сунув голову внутрь, пошуршала там и, удовлетворенно выдохнув, выудила из чуланчика метлу.

– Прости, Господи, душу грешную, заблудшую.– Марьюшка неумело перекрестилась, оседлала метлу и, сделав лихой вираж, вылетела в распахнувшееся перед ней окошко.