– Почему же он здесь? Что заставило его поменять команды? Женщина?

– Так точно… Ты прав, братец-кролик. Теперь ты в курсе. Действуй!

– С удовольствием, – проронил я и положил трубку.

Это история моей жизни, только в другом варианте. Женщина – и ты убит. Женщина – и ты жив. Но всякий раз – это катастрофа.

Вилли Гиббонс встретил меня в семь часов вечера в баре на Двенадцатой Парковой вместе с Дэви Секирном, политическим обозревателем его газеты. К тому времени я прочел все утренние выпуски, собрал вырезки и раскладывал их на столе в шахматном порядке. Каждая вырезка была частью официального сообщения, и я надеялся, что раз к этому делу допустили пердунов-репортеров, то Секирн мог пронюхать что-нибудь новенькое: нос у него был достаточно длинным.

Но все, о чем говорилось в газетах, сводилось к одному: Габин Мартел, занимавший значительный пост в Германии, попросил политического убежища в первый же день, как только приехал в Америку с германской делегацией для переговоров по разоружению.

После того, как Вилли разъяснил нам некоторые детали, мы выпили и заказали ужин. Дэви знал, кто я и что я, но его улыбка после этого не стала менее язвительной. Эти репортеры могут беседовать с президентами и убийцами, не меняя выражения лица, но я понимал, что мои вопросы не вызывают у них особого энтузиазма.

– Ты действительно влип в это дело, Тайгер, – заметил Дэви. – А каковы твои планы?

– К черту планы!

– Ну, ладно. Газеты ничего не получили. Был приказ – ни звука, понимаешь?

Я утвердительно кивнул головой.

– Вилли не дал мне подсыпать деталей в мою статью. Плохо то, что об этом придется молчать.

– Чего уж лучше! – улыбнулся я. Он отхлебнул мартини и тоже улыбнулся.

– Я знаю, почему тебя назвали таким сумасшедшим именем.

– А вот и нет. Меня так окрестил папаша. Это не кличка.