Ницан тяжело вздохнул. Ему очень не хотелось подписывать никаких бумаг, но решение уже было принято. Бутылка лагашской горькой и аванс, призывно поблескивавший на столе, сделали свое дело.

– Если я во что-то вляпался, Лугаль, виноват в этом окажешься ты… – пробормотал он, ставя свою подпись внизу листа. – Кто тебя просил налагать воспитательные заклятия? Тоже, нашелся блюститель морали… Ладно, – сказал он громче, обращаясь к госпоже Барроэс. – Как видите, я подписал, а значит – взялся за ваше дело. Может быть, теперь вы объясните мне причины ваших подозрений? Что вас не устраивает в заключении врачей? Что заставило вас вдруг обратиться в полицию, к частным детективам?

– Разумеется, я обратилась не вдруг, – ответила вдова. – Как я вам уже говорила, мой муж стал традиционалистом. Но недавно я обнаружила вот это… – Нурит Барроэс положила на стол довольно объемистый сверток. – Взгляните, господин бар-Аба, и вы сами убедитесь, что у меня возникли веские причины для тревоги.

Ницан не притронулся к свертку. С похмелья его подозрительность к посторонним лицам и сомнительным предметам возрастала многократно – даже если указанные предметы принадлежат столь очаровательным особам, как госпожа Барроэс. Дважды такая осторожность спасла его от преждевременного путешествия в царство Эрешкигаль. Вместо того, чтобы срывать оберточную бумагу, он внимательнейшим (насколько это было возможно после вчерашнего вечера и сегодняшнего пива) образом присмотрелся к даме, ухитрившейся столь грациозно расположиться в чудовищном сооружении, выполнявшем функции кресла для посетителей. Было в ней нечто особенное, внутренняя сила, поначалу незаметная, маскировавшаяся внешним лоском и изяществом.

– Мой муж никогда не интересовался магией, – сказала она вдруг. – Как, впрочем, и я. Тем более, культовыми предметами, не имеющими отношения к традиционализму. Потому-то меня так удивило то, что находится в этом свертке. Прошу вас, посмотрите. Не бойтесь, это неопасно. Во всяком случае, со мной ничего не произошло.