— Здрасьте, — сказала она, пиная баул. — Чего «нельзя»?

— Садиться нельзя. Ты чего, не знаешь?

В карих глазах его плеснули солнечные искорки, а на левой щеке Катька разглядела похожий на звездочку старый шрам.

— Не знаю, — согласилась она, протягивая лешонку бутыль.

— Это качели из «Романтики».

— Ну и что?

— Это лагерь. Его забросили после Чернобыля.

Катька пожала плечами: я-то тут при чем? Мне вообще «Чайка» нужна. Оказалось, что им по дороге.

— Даниил, — паренек протянул крепкую ладонь.

Катьку всегда бесил обряд мужского рукопожимания, но жара плохо подействовала — руку она тоже протянула, и не для поцелуя.

— Так что качели?

— Остались качели, — не дожидаясь просьбы, Даник взгромоздил баул на плечо. — Скрипят.

— Это повод не садиться? — качели быстро исчезали за горизонтом, но не такова была Катерина, чтобы не докопаться до сути.

— Повод, — Даник домчался до дыры в проволочной сетке и сбросил баул на землю. — Они не просто так скрипят. Они заманивают.

Катька поняла, что ее тоже заманили. На тайну. Гусыня. Еще ни одному мальчишке на свете она не позволяла так быстро с собой знакомиться. А Даник широко улыбнулся и бросил:

— Вечером доскажу.

Ха! Станет Катька ждать до вечера!.. Вот сейчас займет место, познакомится с воспитателями, путевку им сдаст. А потом выдерет из Даника продолжение… И, определившись с местом, вошла на веранду домика, в котором жил второй отряд.

— О-ой!

"Не человек несет сумку, а сумка — человека", — подумала Катька, в последний момент избегая столкновения с худенькой интеллигентной девочкой своих или чуть младше лет. Девочка была стриженой под каре шатенкой, в прямоугольных в тонкой золотой оправе очках. На девчонке был коричневатый свитер под горло и расклешенные брюки. И шлепанцы.