Крякает утка надсадно в ночи.

За ногу тянет ее Епифан.

Птица мечтает в небо взлететь.

Не суждено: быть супу! Быть!

– после чего сел на место, откинулся на спинку стула и окинул Бага и Стасю взглядом человека, честно исполнившего свой нелегкий долг.

– Ну как?

“Обалдеть… Эх… Только лучше бы сейчас супчику, да с потрошками…” – отрешенно подумал честный человекоохранитель, но вслух ничего не сказал.

– Это… интересно, – запнувшись на мгновение, кивнула Стася. – Очень любопытно. Очень.

– Да уж… – неопределенно протянул Баг, когда долговязый литератор, ожидая реакции, взглянул на него. Впрочем, Баг ничего не понимал в высокой поэзии. И не пытался даже. Стася оживилась – уже славно.

Тут до их столика донесся звон бьющейся посуды: в середине обеденного зала, роняя на пол блюда и чаши и опрокинув стул, вскочил представительного вида преждерожденный и – со стуком опустив ладони на стол, навис над своим соседом, сухощавым ханьцем средних лет, в массивных очках и с совершенно седыми волосами. Несколько мгновений он сверлил ханьца взглядом, а потом выпрямился, громогласно сказал: “Не выйдет! Нечего вам делать на этих похоронах!” – и покрутил перед его носом толстым пальцем, украшенным перстнем; метнул из рукава на стол связку чохов – жалобно тренькнула чашка, – развернулся и, оттолкнув подбежавшего служителя, большими шагами быстро направился к выходу. В дверях обернулся и на прощание пронзил так и не сделавшего ни единого движения ханьца долгим презрительным взглядом.

Прислужники принялись собирать осколки.

“Милое место… И правда „О-го-го"…” – подумал Баг, отворачиваясь.

Слуга высокой поэзии между тем смотрел на происшедшее во все глаза, прерываясь лишь затем, чтобы что-то черкануть на своих бумажках.

“Подробное описание поля боя составляет, что ли? Или опять стихи?!.”