Упорного и терпеливого слушателя вскоре приметили.

— Мальчик, а поди-ка сюда. — Первая скрипка — крупный бородатый дядька с веселыми и озорными глазами — доброжелательным приглашающим жестом зазвал Юрку на сцену. — Ну что, нравится тебе, как мы играем?

— Очень.

— О как! Ну спасибо. А ты кто ж такой будешь?

— Я? Юра Владимирский.

— Понятно, что Юра. Но все-таки…

— Это сын нашей заведующей пошивочным цехом, — откуда-то из театральных недр прогудел голос помощника режиссера.

— Вот оно что. А годков-то тебе сколько?

— Шесть лет, четыре месяца и двенадцать дней.

— Вот здорово! Ты что же, каждый свой новый день считаешь?

— Конечно.

— А зачем?

— Мама сказала, что, когда мне исполнится семь лет, я стану совершенно взрослым.

— Теперь все ясно. А скажи мне, Юра Владимирский, ты ведь тоже, вероятно, играешь на каком-нибудь инструменте?

— Нет.

— А почему?

— Ну я же не умею!

— Вот оно что. Это бывает, но иногда проходит. Ну а петь-то ты умеешь?

— Нет.

— И петь не умеешь? Вот те раз. Совсем-совсем не умеешь?

— Ну я не знаю. Дома я иногда пою. Ну а в театре не пробовал.

— А если попробовать?

— Хорошо. А что спеть?

— Да что хочешь, что тебе больше нравится. «Родина слышит, родина знает»… — звонкий мальчишеский голос с великолепной интонацией, с естественной и гибкой фразировкой без напряжения заполнил собой весь идеальный в акустическом отношении старинный театральный зал.

Юра пел громко, самозабвенно, с огромным удовольствием и, разумеется, совсем даже не видел, как с каждой следующей фразой все больше и больше вытягивались лица и первого скрипача, и всех музыкантов ансамбля.

Впервые в жизни Юра услышал адресованные именно ему аплодисменты. Это было приятно. Не аплодировал лишь главный его собеседник, бородатый скрипач. Наоборот, он посматривал на Юру как-то озабоченно и даже встревоженно.