– Я хочу есть, – сказала Мелисса; ее голос звучал приглушенно сквозь подушку, которой она накрыла свою голову. Она лежала на кровати позади нас, изогнувшись буквой «S». – Только если я поем, меня вырвет.

Пейменц, не глядя, протянул руку и похлопал ее по плечу.

Я медленно проговорил:

– Вы хотите сказать, Израэль… что сейчас до него дошло, что если это Судный День, то он будет среди первых, кого швырнут в его излюбленное огненное озеро?

По телевизору в короткой вставке сообщили, что в настоящий момент множество взбудораженных телепроповедников раздают свои деньги на благотворительные цели.

Профессор кивнул. Он слушал телепроповедника одним ухом, но его мысли были где-то далеко.

Внезапно профессор выключил телевизор, встал и направился к двери своей спальни, служившей ему также кабинетом. Я слышал, как он снял с полки книгу и принялся переворачивать страницы.

На протяжении этой долгой оцепенелой ночи мы спали лишь урывками.

Мне приснился смеющийся человек в мантии с капюшоном, лицо которого было сыплющимся, струящимся песком – песком, временами принимавшим отчетливую форму совершенно обычного человеческого лица, а временами перевоплощавшегося в морду шимпанзе.

Он смеялся, но смех его был печален; его голос отдавался эхом в гимнастическом зале нашей школы, где мы вдвоем сидели на скамейках для зрителей – он и я. Эхо моего голоса присоединилось к его, когда я внезапно заговорил. «Ты смеешься, но на самом деле ты грустный, как в песнях про клоунов, которым на самом деле хочется плакать», – сказал я.

«Да, – ответил он и внезапно всхлипнул. – Я был тем, кто приносил людям сны. И что произошло с миром? Кто заляпал своими красками весь мой холст? Где теперь мое искусство? Где теперь мое искусство, я спрашиваю тебя?»

Хлынувшие слезы размыли его голову, и она скатилась с шеи, рассыпавшись потоком песка, запорошив деревянные скамейки.