Олекса снова заулыбался:

— Это я уж вижу. Господи, как славно-то! Вот ведь славно!

Олекса Рыбин родился в Новгороде Великом в тысяча двести двадцать восьмом году, если считать от Рождества Христова, или — от сотворения мира в шесть тысяч семьсот тридцать шестом. Родился изгоем, батюшка-лодочник жил в бобылях, да вскорости и вообще помер от великого, случившегося года через два после рождения Олексы голода и мора. Олекса помыкался-помыкался у приживалки тетки, да не вынеся издевательств и побоев гребенника Козьмы, лет в двенадцать от него сбег, пристав поначалу к скоморохам — веселым людям, с которыми исходил и Владимирскую, и Полоцкую, и Псковскую земли, да был схвачен и поверстан в холопы одним прытким и жадным до чужого боярином… а уж от боярина он сбег к воинским людям, меч, рогатину и копье кому хочешь предлагавшим. Ну, за кровушку свою — не за бесплатно, вестимо.

— Понятно, — ухмыльнулся Ратников. — Ты, Олекса, значит, у нас — наемник, кнехт, если по-немецки.

— В кнехтах тоже побывать приходилось, — с аппетитом доедая рыбный пирог, коротко кивнул отрок. — У орденского лыцаря Иоганна.

— Не боишься мне про то сказывать?

— А чего мне бояться-то? — подросток усмехнулся. — Лыцарь Иоганн — человек не из последних, это вам всякий скажет, служить у него — за честь, а я волен хозяина себе выбирать… ну, как из холопства сбег… так ведь туда меня и поверстали облыжно.

— Откуда ж твой рыцарь? Из Мекленбурга? Из Померании? Швабец?

— Из Мекленбурга. Да, лыцарь Иоганн фон Оффенбах…

— Фон Оффенбах?! — обрадованно воскликнул Миша. — Так я ведь его знаю! Это поистине славный и достойнейший рыцарь, можно сказать — мой добрый друг.

Ну еще бы не друг! Знал Ратников очень хорошо и рыцаря Иоганна, и много кого еще, включая представителей знатнейших новгородских родов и даже самого князя Александра Ярославича Грозные Очи, впоследствии — лет через двести или того более — прозванного Невским.