— Если что-нибудь узнаю, я, конечно, сообщу. А давно она пропала?

— Уже три дня. Вышла в поликлинику, а я жду, жду ее…

— Ну, это, по-моему, не такой уж большой срок, чтобы так волноваться.

Вера Николаевна поднялась.

— Ну вот, и ты ничего не знаешь. Значит и сюда напрасно… Может морги снова обшмонать, — проговорила она, и глаза ее вдруг просветлели. Это было заметно даже сквозь толстые стекла. — Там ведь столько трупов — закопаешься.

Она подошла к столу, в задумчивости взяла с него черную шкатулку и, близко поднеся к глазам, принялась ее разглядывать.

Шкатулка и вправду вида была диковинного, заботливо и туго овитая тончайшими проволочками с вплетенными в них золотыми жилками. Работа была ручная, и руки мастера придали шкатулке какой-то особенный чарующий вид — хотелось рассматривать, поглаживать ее нежную поверхность. Внутри она была оклеена черной замшей. В ней ничего не было, да и что положишь в такую шкатулку. Даже золото, казалось, будет недостойно ее: она сама по себе была уже произведением высокого искусства. Шкатулка была словно одушевленная — не хотелось выпускать ее из рук. Должно быть, что-то подобное чувствовала и Вера Николаевна, разглядывая шкатулку.

— Это же из волос… из волос человеческих!.. — вдруг воскликнула она. — На Маринины похожи…

Вера Николаевна вдруг швырнула шкатулку на стол, словно обожглась или ощутила от нее нечто совсем омерзительное. Несколько секунд смотрела на лежащую на столе шкатулку с ужасом, глаза ее вдруг наполнились слезами, и она бросилась прочь из комнаты.

Максим догнал ее на лестнице.

— Хотя бы труп, хотя бы труп какой… хоть расчлененный даже, — шептала женщина, быстро спускаясь по ступеням.