– Эй, старая злючка!

– А, привет, привет! - вдруг радостно отозвалась боль.

– И долго ты меня еще будешь мучить?

– Мы теперь с тобой навсегда вместе. Я твоя последняя любовь, - мерзко хихикнула боль. - Ты помнишь, как корчился тот парень, которому ты вогнал раскаленный шомпол в спину? А? Помнишь? Как он умолял тебя не делать этого? Помнишь, вижу… Я хочу, чтобы ты сам оценил тот свой подарок.

– Тот, как ты говоришь, парень хладнокровно, словно в тире, расстрелял колонну беженцев. Я бы его просто прикончил. Но он знал и не хотел говорить, где залегла его банда, - объяснил я.

– У каждого свой список грехов. А ты помнишь чернокожую девочку, которой ты прострелил плечо? Она потом умерла в госпитале американской военной миссии, - продолжала боль.

– Так она хотела меня убить. А штуки, что была у нее в руках, хватило бы на всех нас…

Никогда не думал, что придется оправдываться перед собственной болью…

– А кто тебе сказал, что твоя жизнь дороже? Ты был палачом и убийцей всю свою жизнь. А теперь я буду твоим палачом… - мечтательно проговорила боль.

– А ты не боишься, что я сдохну? - разозлился я.

– Нет, не боюсь. У тебя ведь и жизни-то теперь нет. Ты сейчас просто иллюзия.

– Но и ты ведь тоже иллюзия! - не сдавался я.

– Для кого-нибудь другого может быть и так. Но для тебя я реальность. И должна сказать - единственная доступная реальность.

– А если я сойду с ума? Какая радость мучить умалишенного?

– Конечно, сойдешь! - хихикнула моя невидимая собеседница. - Но обещаю: очень, очень нескоро.

– Боль, а боль! - выкрикнул я. - Ты просто старая вонючая сучка…

Молчание было мне ответом.

Медленно скользя по течению боли, я внимательно рассматривал каждый ее извив. В ней было столько оттенков, каких я и не подозревал. Цвет, свет и звук, все, что я помнил, меркло перед ее богатством. Тысячи, миллиарды оттенков боли. И каждый был моим.