Джей-Джей облокотился на стену, руки сложены на груди. Его красивое лицо — маска. Я осознаю, насколько часто видела у него это выражение. Не пустое, даже немного приятное, но какое-то отсутствующее, обособленное. Он упёрся одной ступнёй в стену, отчего на ней обязательно останется отметина, но я не делаю ему замечания и позволяю ему так стоять.

— В мой День Красного Письма, — говорю я, — я тоже ничего не получила.

Они удивлённо смотрят на меня. Взрослым не полагается обсуждать с детьми свои письма. Или их отсутствие. Будь у меня выбор, я бы не стала.

За годы практики я уяснила, что этот момент — критический. Момент, когда они осознают, что отсутствие письма можно пережить.

— Вы знаете, почему? — спрашивает Карла.

Я качаю головой.

— Поверьте, я много об этом думала. Я проиграла в голове все варианты — может быть, я умерла раньше, чем написала письмо…

— Но вы ведь сейчас старше, правда? — спрашивает Джей-Джей с ноткой раздражения в голосе. — В этот раз вы написали письмо?

— Мой срок наступит через две недели, — отвечаю я. — И я собираюсь его написать.

Его щёки краснеют, и я впервые вижу, как он уязвим под своей оболочкой. Он так же опустошён, как и Карла с Эстебаном — возможно, даже больше. Как и я, Джей-Джей верил, что получит письмо, которого заслуживает — то есть, такое, что расскажет ему, какая чудесная, успешная и богатая жизнь его ждёт.

— То есть вы всё ещё можете умереть до того, как напишете письмо, — говорит он, и на этот раз, я уверена, осознанно хочет уязвить.

Ему удаётся. Но я не даю эмоциям отразиться на лице.

— Вероятность есть, — говорю я, — Но в течение тридцати двух лет я жила без письма. Тридцать два года без малейшего понятия о том, что готовит мне будущее. Как люди, жившие до путешествий во времени. До Дней Красного Письма.