Почерк корявый, нетвёрдый.

Прекрати. Джей-Джей тебя не любит и никогда не полюбит. Просто уйди и сделай вид, что его нет. Проживи жизнь лучшую, чем я. Выбрось пистолет.

Выбрось пистолет.

Она сделала это и раньше, как я и думала.

Интересно — отличается ли это письмо от того? И если да, то в чём? Выбрось пистолет. Это новые слова, или они были и в прошлый раз? Или она и в прошлый раз не последовала совету?

Мой мозг кипит. Болит голова.

Болит сердце.

Всего несколько секунд назад я злилась на Джей-Джея, и теперь он мёртв.

Он мёртв, а я — нет.

И Карла тоже.

И Эстебан.

Я касаюсь их и привлекаю к себе. Карла кажется спокойной, Эстебан бледен — явно в шоке. Брызги крови покрывают левую сторону его лица и рубашки.

Я показываю им письмо, хотя мне запрещено это делать.

— Возможно, поэтому мы и не получили своих писем, — говорю я. — Должно быть, сегодня всё пошло не так, как в прошлый раз. Ведь в этот раз мы уцелели.

Я не уверена, понимают ли они меня. Я не уверена, хочу ли я этого.

Я не уверена даже, что понимаю сама.

Я сижу в своём кабинете и смотрю, как в него заходят люди из полиции, устанавливают факт смерти Джей-Джея, уводят Лизбет, собирают остальных для дачи показаний. Я отдаю кому-то — одному из полицейских — красный конверт Лизбет, но не говорю, что мы в него заглядывали.

Хотя у меня такое чувство, что он знает.

Вокруг продолжается суета, а я думаю, что это, возможно, был мой последний День Красного Письма в школе Барака Обамы, даже если мне удастся прожить следующие две недели до своего пятидесятилетия.

Я сижу на столе, жду, когда полиция начнёт задавать вопросы, и вдруг начинаю сомневаться, стану ли я писать своё Красное Письмо.

Что я могу написать такого, к чему бы я прислушалась? Слова так легко понять неправильно. Или неправильно прочитать.