Испытывал ли я страх? Да ничуть. Чем бы ни кончилась эта непонятная история, я присутствовал в ней исключительно за компанию.

Нас принял просторный и достаточно безликий вестибюль: стеклянные поверхности с витражными вставками, заключенные в алюминий и темное дерево. Я никогда не разбирался в предметах роскоши, предпочитая, если приходилось, доверять мнению экспертов-специалистов, но сейчас предметная область почему-то казалась мне важной. У эльфов особенные отношения с вещами. Такое впечатление, будто они считают вещи наделенными душой. Или даже так: некоторые вещи в их понимании наделены душой и потому заслуживают особенного отношения. Излишне говорить, что эльфы стараются окружать себя именно такими вещами. Очень хорошо это описано в новелле «Мастер Финней и кофейная чашка».

На витражах был герб Дома: выложенный матовым стеклом цветок шиповника, а веточка с листьями – из темного стекла. А еще тут был механический лифт, на котором всю нашу компанию подняли на самый верх. На одном из промежуточных этажей нас остановили: кто-то вызвал лифт, но наш сопровождающий, выступив вперед, махнул ладонью у того перед носом. Тот торопливо отступил, и мы поехали дальше.

На самом верху нам дозволили выйти. Стальные двери лифта сомкнулись у нас за спиной, а мы оказались на застекленной галерее, венчавшей башню Дома. Я не стал смотреть вперед, в темноту и бездну, я плохо переношу высоту. Под ногами стелилась зеленая ковровая дорожка, чуть изгибаясь, чтобы повторять форму кольцевого коридора. Вдоль стеклянной стены – поручень из черного дуба и из такого же дерева плинтус вдоль другой стены, в которой двери. Всюду в кадках цветущие розовые кусты, накрытые стеклянными колпаками. Под ними микроклимат: температура, влажность. Только белые розы.

Как только мы ступили на дорожку, часы пробили одиннадцать. Странный это был звук: я еще подумал, что вот они, эльфы, существуют рядом, владеют собственностью, царят в шоу-бизнесе, заседают в Палате Лордов – а я ничего о них не знаю. Каждый удар был как серебряная капля в хрустальный пруд, каждый повисал в воздухе протяжным и призрачным музыкальным послевкусием, расходящимся кругами, и разрушал его лишь последующий удар. Я даже не сразу понял, что это часы.