Когда Роман отменил радиосеансы, стало совсем тошно. Впору наложить на себя руки. Под глухим колпаком тишины, где раздавалось лишь бормотание старого безумца-океана, Альвинг спасал себя от помешательства чтением вслух. Хорошо, что мы не совсем еще потеряли дар звуковой речи; можно даже в одиночестве как бы слушать собеседника. Память у Альвинга была цепкая, детская. Он пересказывал себе все, что прочел или услышал за сорок лет жизни. Классику и собственные любовные вирши, пьесы и психофильмы, анекдоты, сказочные истории, на которые столь щедры собратья-космонавты.

Невыносимо медленно проползали дни - каждый вшестеро длиннее земного. Сезон покоя сменился другим, загадочным временем года. Багровела, траурно полыхала ночами небесная дымка; струи тумана сновали резвее, вертелись водоворотами. В полном безветрии начинал низко гудеть океан, подергивался острой зыбью, как миллионами акульих плавников. И вдруг, словно подточенный снизу, бесшумно кренился и падал какой-нибудь далекий обелиск. Или сползала целая многобашенная крепость. Много позже докатывался грохот. Можно было предположить, что так постепенно исчезла вся суша. Причина оставалась непонятной. Поглядев на очередную катастрофу, Роман силой возвращал себя к декламации. Читал громко, в лицах.

Однажды, пережив припадок бешенства (показалось таким гадким микробное желе, что чуть не вышвырнул вон весь экоцикл), Роман успокаивал себя давней, времен Звездной школы побасенкой. Речь в ней шла о том, что вроде бы Пишотта, или Гржимек, а может быть, капитан Ульм еще несколько столетий назад посетил затейливую планету. Как водится в подобных апокрифах, память машины по ошибке вытер программист, и найти планету заново тоже не удалось.