новичку, молокососу, а вовсе не специальному корреспонденту за

границей.

-- Не всякий, у кого берут интервью, удостоен Нобелевской

премии,-- возразил Уиберг.-- А когда нобелевскому лауреату

восемьдесят лет и сообщалось, что он болен, взять у него

интервью, которое может оказаться последним,-- задача отнюдь не

для молокососа. Если вам угодно, сэр, считать, что цель моего

прихода всего лишь освежить данные некролога, я бессилен вас

переубедить. Пожалуй, в моем поручении есть и нечто зловещее, но

вы, конечно, прекрасно понимаете, что это в конечном счете можно

сказать почти обо всякой газетной работе.

-- Знаю, знаю,-- проворчал Дарлинг.-- Стало быть, если вами

сейчас не движет желание выставить себя в наиблагороднейшем

свете, понимать надо так: уже одно то, что ко мне прислали не

кого-нибудь, а вас, есть дань уважения. Верно?

-- Н-ну... пожалуй, можно это определить и так, сэр,--сказал

Уиберг. По правде говоря, именно так он и собирался это

определить.

-- Чушь.

Уиберг пожал плечами.

-- Повторяю, сэр, не в моей власти вас переубедить. Но мне очень

жаль, что вы так поняли мой приход.

--А я не сказал, что понимаю ваш приход так или эдак. Я сказал -

чушь. То, что вы мне тут наговорили, в общем верно, но к делу не

относится и должно только ввести в заблуждение. Я ждал, что вы

скажете мне правду, надо полагать, я имею на это право. А вы

преподносите мне явный вздор. Очевидно, вы всегда так

заговариваете зубы неподатливым клиентам.

Уиберг откинулся на спинку кресла, его опасения усиливались.

-- Тогда объясните, пожалуйста, сэр, что же, по-вашему, относится

к делу?

-- Вы этого не заслужили. Но какой смысл умалчивать о том, что вы

и сами знаете, а я как раз и хочу, чтобы вы все поняли,--сказал

Дарлинг.--Ладно, пока не станем выходить за рамки дел газетных.

Он пошарил в нагрудном кармане, вынул сигарету, потом нажал