- Вон отсюда! Быстрее! - крикнула миссис Эйхорн. - Но...

- Да убирайтесь же! Мне его не успокоить, пока вы тут торчите!

Джимми хватался руками за горло, будто пытаясь оторвать чьи-то руки от собственной трахеи. В тени подбородка Джимми Палмер заметил что-то вроде следов проколов. Он неуклюже вышел в серомызую гостиную Эйнхорнов и стал слушать, как мать успокаивает слабоумного сына. Глянув на собственные руки, Палмер увидел, что они дрожат.

- Он был таким радостным ребенком.

Миссис Эйхорн стояла в дверях, опершись плечом на косяк, и прикуривала новую сигарету. У нее тоже дрожали руки.

- Всегда смеялся, смеялся как шальной. Папочка его невесть что о нем думал - за этот смех. Наверное, потому и застрял на пару лет дольше, чем если бы Джимми плакал, как все детишки. Когда в семьдесят девятом он драпанул, Джимми было только пять. Все тогда переменилось. Я... мне было пятнадцать, когда родился Джимми. Откуда мне было знать, как растить ребенка самой?

Она подняла глаза от сигареты на Палмера, будто спрашивая, посмеет ли он возразить. Вдруг он понял, что эта безнадежная, вылинявшая женщина на семь лет его моложе.

- Это не я виновата, что он стал такой... это с ним кто-то сделал. - У нее перехватило голос, и она отвернулась. - Он бы таким не был, если бы не пошел той ночью с бандой. Я его просила не ходить - бросить их. Но он не соглашался. Говорил, что для него быть Синим Павианом - много значит. Больше всего прочего. А знаете, что они сделали, чтобы принять его в свою чертову банду? Они заставили его у себя... в рот брать! Я поверить не могла, что он по-прежнему будет иметь с ними дело после этого, но нет - он гордился , что он - Синий Павиан. - Женщина с отвращением встряхнула головой. - Я ему в ту ночь сказала, что нечего ему ошиваться в том баре с этими подонками. Я ему сказала, что если пойдет - пусть лучше домой не приходит. А он меня обложил такими словами - меня, свою маму! И ушел. - Глаза женщины блестели слезами, но щеки были сухими. - Наверное, мы теперь оба расплачиваемся за свои грехи?