А вечером, когда Кенет надеялся лечь пораньше и вместо трех часов поспать четыре, к нему подошел один из служителей; Кенет так и не понял который. Он уже не первый день работал бок о бок с этими людьми, но различал их с трудом. Все они были мутноглазые, с тусклыми усами и серой кожей, решительно все: и спившиеся бродяги, и бывшие уголовники, и немногие подвижники, старавшиеся хоть как-то облегчить людские страдания. Больница быстро накладывала свой отпечаток на лицо и тело. Кенет не знал, что и его кожа начинает приобретать иссиня-серую бледность. Его деревенскому загару предстояло поблекнуть в самом скором времени.

- Так что мертвяков носить, - сообщил служитель, пожевывая ус, - а этот поганец культю сломал.

В переводе на человеческий язык это означало, что напарник служителя сломал ногу, а сам он не в силах перенести трупы в покойницкую. Кенет вздохнул и направился следом за служителем.

Мертвых было трое. Иссохший старик, опухшая от водянки женщина и загорелый мужчина с глубокими ножевыми ранами. За него взялись в последнюю очередь. Приподымая тело, Кенет с изумлением скорее почувствовал, чем услышал даже не дыхание, но какое-то слабое шевеление воздуха.

- Да он еще дышит! - вскрикнул Кенет.

- Ща перестанет, - флегматично пообещал служитель, продолжая мусолить губами свой вислый ус. - Клади его сюда.

- Говорят тебе, он еще живой! - возмутился Кенет.

- Какая разница! Сейчас живой, через час все одно подохнет. Клади.

У Кенета непроизвольно сжались кулаки.

- Вот когда помрет, тогда и понесем, - процедил он.

- У меня другого дела нет - сидеть и ждать, покуда он дуба врежет! возмутился и служитель, от злости даже выплюнув свой недожеванный ус. - Да ты, парень, рехнулся! Ну не сам он помрет, прикончат его - кому от этого будет лучше?