— Сгрузите в мой компьютер все фрагменты ракхатских песен… всё, перехваченное радиотелескопами с две тысячи девятнадцатого года. Загрузите все, что передала с Ракхата группа «Стеллы Марис».

Снова — согласие.

— Помощник. Чей родной язык атапаскский или мадьярский. Или язык эускара… баскский. И бегло говорящий на латыни или на английском или на испанском — все равно.

— Еще что?

— Хочу жить отдельно. Поставьте кровать в сарае. Или в гараже. Мне без разницы. Винч, я не прошусь во внешний мир. Мне нужно место, где я смогу быть один. Ни детей, ни младенцев.

— И что еще?

— Опубликование. Всего этого… всего, что мы отсылали на Землю.

— Не языки, — сказал Джулиани. — Социология, биология — да. Языки — нет.

— А тогда какой смысл? — воскликнул Эмилио. — За каким дьяволом я занимаюсь этим делом?

Отец Генерал не смотрел на него. Озирая Кампанский архипелаг, он следил за «рыбацкими» лодками каморры, патрулирующими неаполитанскую бухту, — благодарный им за защиту от медиахищников, готовых почти на все, чтобы расспросить маленького, худого человека, сгорбившегося рядом с ним, — священника, шлюху и детоубийцу, Эмилио Сандоса.

— Думаю, ты занимаешься этим ad majorem Dei gloriam,

— Тогда почему вы сразу не выдворили такого дорогостоящего засранца? Я говорил тебе с самого начала, Винч: от меня вам одни убытки…

— Вздор, — перебил Джулиани, и его глаза на секунду встретились в зеркальце со взглядом Эдварда Бера. — Ты — имущество, из которого я намерен извлечь выгоду.

— О, превосходно! И что ты покупаешь вместе со мной?

— Перелет до Ракхата на коммерческом судне для четырех священников, освоивших к'сан и руанджу с помощью программ Сандоса — Мендес, кои являются эксклюзивной собственностью ордена иезуитов. — Винченцо Джулиани посмотрел на Сандоса, чьи глаза были сейчас закрыты из-за яркого света. — Эмилио, ты волен уйти в любой момент. Но пока проживаешь с нами, за наш счет, под нашей защитой…