— Дитя ты дитя, что нам с тобой делать? — прошептала она.

Позже, когда они уже сидели на кухне, Квэй больше не поднимала разговора о дневном путешествии. Яркое солнце залило дворик снаружи и весело расписало стены кухни. Плети чеснока и лука-шалот, белые и красные, переливались и блестели в лучах солнца над столом, где Квэй месила хуз — плотный черный хлеб, который любила Хизи, особенно с гранатовым сиропом и сливками. Теплый резкий запах дрожжей мешался с ароматом кофе, греющимся на домашней печке-жаровне в медном сосуде с длинной ручкой, и дымом от можжевеловых веток, проникающим со двора, где разгоралась печь для хлеба. Тзэм дремал на солнышке с детской счастливой улыбкой на широком лице.

— Ты мне уже много помогаешь, — сказала она. — На днях даже сбила яйца.

— Я говорю о настоящей готовке. — Хизи старалась не выдать голосом поднимающегося раздражения — сегодня и так хватило неприятностей.

— Нет для этого нужды, малышка. Всегда будут люди, вроде меня, чтобы готовить тебе.

— Представь себе, что я хочу научиться, — не сдавалась Хизи.

— А ты представь себе, что я не хочу, — ответила Квэй. — Никто из нас не волен выбирать, что ему делать, Хизи. Таков порядок, и самое лучшее для тебя с ним смириться.

— Кто его устанавливает?

— Все. Река. И так всегда. Раз сказала Река, значит, так все и есть.

— Это Река решила насчет Дьена?

Квэй молчала. После минутного колебания она вытерла руки о передник, опустилась на колени возле Хизи и взяла ее руки в свои.

— Хизи, дорогая, мне очень жаль его. Он был хороший мальчик. Мне он нравился.

Она глубоко вздохнула, и Хизи подумала, что она, таким образом, пытается справиться с волнением.

— Хизи, ты должна понять, что Тзэм и я… мы не такие люди, как ты. Мы не можем говорить и делать, что нам хочется. Есть люди, которые за нами следят, за всеми нами. А когда не следят они, следит Река. И поэтому ни Тзэм, ни я не можем обсуждать то, о чем тебе хочется говорить. Ты понимаешь это?