- Дети говорят мне, это теперь у поверхности они стали редко видеть песчаного червя.

- А что, на это указывали? - спросила Ганима. В ее тоне была раздражительность.

- Вещи начинают меняться очень быстро, - сказал он.

Сперва на утесе прокричала птица, и на пустыню опустилась ночь так же стремительно, как ястреб падает на куропатку. Ночь часто подвергала его натискам памяти - все эти жизни и полоса были внутри него, начинали громко о себе заявлять.

Ганима ничуть не возражала против этих явлений точно также, как и он. Она знала о его переживаниях, и он чувствовал, как ее руки коснулись его плеча в знак солидарности.

Он извлек грозный аккорд из бализета.

Как бы ему рассказать ей все, что происходит с ним?

У него в голове шли непрерывные войны; бесчисленное множество дробило на части их древнюю память: несчастные случаи с неестественной смертью, любовное томление, краски и цвета многих мест и многих лиц... захороненные страдания и радости, бьющиеся через край многих народов.

На открытом воздухе почти невозможно было выдержать этот натиск.

- Может, нам лучше зайти внутрь? - спросила она.

Он отрицательно покачал головой, и она почувствовала движение, понимая, наконец, что его тревоги были намного глубже, совсем не такие, как она думала.

"Почему я так часто встречаю ночь здесь, на этом месте?" - спрашивал он себя. Он не заметил, как Ганима убрала руку.

- Ты знаешь, почему ты так мучаешься? - спросила она.

Он услышал едва уловимый упрек в ее голосе. Да, он знал. Ответ лежал в его осведомленности, очевидно: "Потому что нечто великое известно неизвестное внутри меня накатывается на меня, как волна". Он чувствовал, как его прошлое вздымалось, как будущее его несло будто на волнах в час прибоя. Он обладал воспоминаниями отца, рассеянными во времени, воспоминаниями предвидения, которые распространялись почти на все, однако, его тянуло ко всему этому прошлому. Он хотел его. А оно было так опасно. Он знал теперь абсолютно все благодаря этому новому ощущению, о котором он должен был рассказать Ганиме.