Вошел Хайнц.

— На, бери это барахло…

— Слушай, Адри, переоденешься в мужское — так лучше, сама знаешь. Вокруг лагеря много бродяг ошивается…

— Понятно. — Она взяла одежду в охапку, отошла в темный угол. — Хайнц, где ей лучше спуститься?

Тот прикинул.

— Между караульной и Восточными воротами.

— Ладно, жди нас там. Веревку не забыл?

Адриана снова вышла на свет. Рубаху оставила свою, поверх — ветхая куртка, холщовые штаны, на ногах — опорки, войлочная шапчонка засунута за ремень.

— Ага, — она вытащила нож, намотала волосы на кулак и обрезала их. — Все равно свалялись. — Бросила волосы на пол.

— Так. Нашел я. Вот ладанка с мощами святого Элигия, освященная папой. — Он расстегнул кафтан, достал серебряный образок на тонкой цепочке. — Он ее видел — похвастался я раз на пиру в ратуше… Спрячь хорошенько…

Ему совсем не хотелось выходить наружу, в холодную тьму.

— Да… был бы Даниэль здесь, послал бы его. Но он уехал. Что же делать — дело невеселое.

— Дуракам всегда весело, — ответила она. Арнсбат снова взглянул на нее. Неужели одежда так меняет человека? Черт возьми… Но у нее и голос изменился… и взгляд… даже ростом она выше. Нет, с недосыпу мерещится.

— Идем, — сказал он. Стоя рядом с Хайнцем, за креплявшим веревку, Арнсбат давал ей последние на ставления.

— Десять дней — это крайний срок, а обернешься раньше — на шестые сутки от этих будем ждать тебя ка ждую ночь, я и он. Место запоминай.

— Готово, — сказал Хайнц.

Николас Арнсбат вздохнул.

— Ну, с Богом, — и перекрестил посланницу.

— На, возьми, — Хайнц протянул Адриане два сухаря, — больше нет. — Добавил, пока она прятала сухари за пазуху: — Как спустишься вниз, — коли никого нет, дернешь три раза. Тогда подыму веревку.

Адриана обернулась к ним, видимо, что-то хотела сказать, но передумала, полезла в бойницу.

— С Богом, с Богом, — повторил Арнсбат. Скрипнула натянувшаяся веревка, и голова Адрианы исчезла в тени.