— Ну ладно, — хмуро буркнул он.

— Забудь об этом, дорогой. Лучше скажи мне, какой план они, по-твоему, изберут?

— На этой сходке?

— Да.

— Конечно же, никакой. Они не придут ни к какому решению. Мэри, комитет — это единственная известная форма жизни с сотней желудков и без малейшего намека на мозг. В конце концов кто-нибудь, у кого есть своя голова на плечах, заставит их принять его план. Правда, вот не могу сказать, каким он будет.

— А какой образ действий ты бы сам предпочел?

— Я? Никакой. Мэри, если мне за предыдущую пару веков и довелось твердо узнать что-то, то это следующее: ничто не вечно под луною. Войны и депрессии, Пророки и Общественные Договоры — все проходит. Вся загвоздка в том, чтобы пережить их.

Она задумчиво кивнула:

— Ты, пожалуй, прав.

— Конечно, я прав. Только через сто лет начинаешь понимать, какая чудная штука — жизнь. — Он встал, потянулся. — А теперь юноша был бы не прочь чуток вздремнуть.

— Я тоже.

Квартира Мэри находилась на последнем этаже. При желании потолок можно было сделать прозрачным. Мэри отключила его непроницаемость, убрала освещение, и теперь они сидели в темноте, созерцая панораму звездного неба. От него их отделял только тонкий слой невидимого пластика. Потягиваясь, Лазарус поднял голову, и взгляд его задержался на любимом созвездии.

— Странно, — удивился он, — такое впечатление, что в созвездии Ориона появилась четвертая крупная звезда.

Мэри взглянула вверх:

— Это, наверное, звездолет Второй Экспедиции к Центавру. Посмотри, движется он или нет?

— Трудно сказать без инструментов.

— Пожалуй, да, — согласилась она. — Правильно сделали, что построили его в космосе.

— А иначе его было и не создать. Он слишком велик для Земли. Мэри, я могу расположиться прямо здесь? Или у тебя приготовлена другая комната?

— Твоя комната — вторая слева. Позови меня, если что-нибудь понадобится. — Она приблизила к нему лицо и поцеловала его в щеку. — Доброй ночи!