– Трясём… Бестолочь одна. Одни из ума выжили, другие давно по этапу ушли.

– Значит, в лагеря отправляйте людей: мне вас, что ли, учить?! – повысил голос Киров. – Мне с вашими литерами валандаться некогда, своих забот хватает. И учти, Филипп, в последний раз предупреждаю. Питер в Кремле всегда на особом контроле. Колыбель революции! – Киров, словно что-то вспомнив, понизил голос: – Впрочем, и контрреволюции тоже… Всё!

Медведь тут же поднялся.

Глядя ему в спину, Киров спросил:

– А ты с каких пор курьеров женского пола ко мне стал присылать? Или мужики за мной не так хорошо доглядывают?

Медведь живо обернулся:

– А что? Лидочка-то… Лидия Никаноровна… Не понравилась?

Киров нахмурился было – и вдруг рассмеялся.

– Да у меня в обкоме своих Лидочек хватает! Понял? И покосился на личного секретаря Зинаиду, работницу не только видимого, но и невидимого фронта.

Зинаида, умница, сделала вид, что не расслышала.

Запорожец, расстегнув толстовку, грёб вёслами, Медведь сидел впереди, на носу маленького прогулочного ялика. После рабочего дня, в неформальной обстановке спецдачи Ленинградского УНКВД, решили покататься на ялике; катались нечасто, только в случае, если нужно было уединиться. Охрана возилась на берегу с костром, варила уху; голоса охранников доносились до лодки.

Запорожец свернул в протоку, проплыл ещё немного и ткнул лодку в нависшие над водой кусты.

– Распоясался, я гляжу, Мироныч-то наш, – оглянувшись, тихо сказал Запорожец.

Медведь шумно вздохнул.

– Ну… – ответил хмуро. – Ещё один любимчик партии. После съезда-то, гляди, как воспарил! Как же! Будто бы за него голосов было подано больше, чем за товарища Сталина!..

Запорожец задумчиво глядел на Медведя.

– Лигера требует найти… – добавил Медведь и выругался.

Запорожец криво усмехнулся:

– Так-таки и «требует»? Н-да… Вот оно как теперь стало. О-ох, грехи наши тяжкие… Было ГПУ – и вдруг не стало. Влили нас в июле в состав НКВД, как водку в пиво…