Роберт изменился.

Она едва успела поймать это изменение, заметить, как лицо Роберта стало… другим.

Она резко обернулась, бледная, как полотно, не обращая внимания на боль, пронзившую спину.

Роберт вопросительно смотрел на нее. Его руки лежали на парте. Испуга он не выказывал.

Мне это привиделось, подумала мисс Сидли. Я чего=то ждала, а когда ничего не произошло, мое подсознание что=то выдумало. Пошло мне навстречу. Однако…

— Роберт? — она хотела, чтобы голос звучал властно, хотела, чтобы в нем слышалось невысказанное требование чистосердечного признания. Не получилось.

— Что, мисс Сидли? — глаза у него были темно=карие, как ил на дне медленно текущего ручья.

— Ничего.

Он вновь повернулась к доске. По классу пробежал легкий шепоток.

— Тихо! — рявкнула она, окинув учеников грозным взглядом. — Еще один звук, и вы все останетесь в школе вместе с Джейн, — она обращалась ко всему классу, но смотрела на Роберта. В его ответном, чистом, детском взгляде читалось: Почему я, мисс Сидли? Я тут совершенно не причем.

Она вновь принялась писать на доске, на этот раз перестав поглядывать на отражение в очках. Последние полчаса закончились, но ей показалось, что Роберт, выходя из класса очень странно посмотрел на нее, словно говоря: «У нас есть секрет, не так ли?»

Взгляд этот не давал ей покоя. Преследовал ее, застрял в голове, словно кусочек мяса между двумя зубами: вроде бы ничего особенного, но противно.

В пять вечера, в одиночестве принявшись за обед (вареные яйца на гренке), мисс Сидли по=прежнему думала об этом. Она знала, что стареет, и воспринимала сие с олимпийским спокойствием. Она не собиралась превращаться в одну из школьных мымр, которых пинками выгоняли на пенсию. Они напоминали мисс Сидли азартных игроков, которые, проигрывая, не могли заставить себя оторваться от стола. Но она=то не проигрывала. Она всегда была в выигрыше.