Закрытые глаза Уиллиса метнули пламя.

— Если хоть кто-нибудь дотронется до мистера Шоу, пусть пеняет на себя — убью!

Впившись зубами в свою сжатую в кулак руку, он резко повернулся на бок.

Рот Клайва все еще двигался в полутьме.

— Убьешь? Ну-ну. Жаль. Приятных снов.

Через час, оглушив себя двумя таблетками, Уиллис провалился в сон.

Среди ночи ему приснилось, что сжигают на костре добрую святую Иоанну, а потом охваченная пламенем девушка вдруг превратилась в старика, крепко связанного веревками и лозами, но стоически переносящего муки. Борода старика была огненно-красной еще до того, как пламя ее достигло, а ясные голубые глаза, не видя огня, неотступно и яростно смотрели в Вечность.

— Отрекись! — закричал чей-то голос. — Признайся и отрекись!

— Признаваться не в чем, следовательно, нет нужды в отречении, — негромко сказал старик.

Языки пламени, подобно обезумевшим горящим мышам, прыгали вверх по его телу.

— Мистер Шоу! — не своим голосом закричал Уиллис.

Миг — и он проснулся.

Мистер Шоу!

В каюте царило молчание. Клайв спал.

На лице его была улыбка.

Такая, что Уиллис вскрикнул и отпрянул назад. Оделся. Бросился вон из каюты.

Как осенний лист, плавно падал он по трубе, старея и тяжелея с каждым невыносимо долгим мгновением.

В том углу склада, где «спал» старик, царила мертвая тишина.

Уиллис наклонился. Его руки дрожали. Наконец он дотронулся до старика.

— Сэр?..

Тот не пошевельнулся. Не ощетинилась борода. Не зажглись голубым пламенем глаза. И не открылся извергнуть благопристойные кощунства рот…

— О, мистер Шоу! — простонал Уиллис. — Вы мертвы, о Боже, на самом деле мертвы!

О машине говорили, что она мертва, когда она не могла вымолвить ни слова, когда у нее не рождались электрические мысли, когда она не двигалась. Грезы и философские системы, леденея, покоились теперь в сомкнутых устах старика.