Смит с легким благодарным кивком головы достал топкую сигарку и прикурил. Затем протянул зажженную спичку сержанту, дав и ему прикурить и осветив на миг полное, пышущее здоровьем лицо Годли. Джентльмен из окна своего кабинета с любопытством оглядел сержанта, про себя поражаясь, как такому на вид недалекому и даже глуповатому увальню удается прославиться в криминальной среде ловкостью и умением ловить преступников, отличающихся изобретательностью и цинизмом. Однако ж он знал, кто стоит за успехами сержанта.

– Значит, Смит, вы полагаете, что объект сегодня ночью никуда не выйдет? – переспросил констебля Годли.

– Думаю, да, сэр…

Тут полицейский на миг замолчал, и внезапная мысль, пронесшаяся у него в голове, заставила отца троих детей, примерного семьянина, бросить полный ужаса взгляд в сторону чернеющего в темноте особняка.

– Неужели это он, сэр? – испуганно спросил Смит.

Вид испуганного констебля лондонской полиции был настолько забавен, что если бы Годли не знал, чье имя боится упоминать бесстрашный и рассудительный Смит, он бы хохотал сейчас до упаду. Но он не стал хохотать, а, наоборот, строго посмотрел на подчиненного.

– Смит, не забывайтесь. Знаете, кто здесь живет? Здесь живет лейб-медик королевской семьи!

При этих словах констебль подобрался и вытянулся в струну. Он был истинным англичанином, а потому любое упоминание о королеве Виктории и ее высочайшем семействе вызывало в нем уважение.

– Продолжайте наблюдение, констебль, – тихо приказал Годли, – а я отправляюсь за инспектором Эберлайном.

Джентльмен, о котором только что шла речь, проследил из окна за удаляющимся вразвалку толстяком сержантом, бросил короткий взгляд на оставшегося под фонарем полицейского и, наглухо задернув портьеру, уселся в высокое вольтеровское кресло, стоявшее перед массивным письменным столом из дуба. На зеленом сукне стола перед ним лежал давешний сверток, который Смит заметил, когда лейб-медик выходил из кеба. Аккуратно развернув сверток, джентльмен вынул из него большую стопку писчей бумаги. Бумага была очень хорошего качества, именно такая, на которой привык с раннего детства писать джентльмен.