Скоро мы въедем в деревню Тэйм, с ее широкой Хай-стрит, где в рыночные дни размещают коров и свиней, а когда, раз в году, в поселке открывается ярмарка, то здесь, в центре, возникают качели, карусели со спаренными автомобильчиками и появляются цыганские фургоны. Клод родился в Тэймс и упоминал об этом буквально каждый раз, когда мы там проезжали.

— Так, — заметил он, едва показались первые дома. — Это Тэйм. Я, знаешь ли, Гордон, здесь родился и вырос.

— Ты мне уже рассказывал.

— Ух и забавные штуки мы тут проделывали, когда были мальцами, — в его голосе прозвучали ностальгические нотки.

— Ну еще бы.

Он помолчал, потом заговорил о своем детстве, скорее всего, чтобы снять избыток нервного напряжения.

— Был у соседей мальчишка, по имени Гилберт Гомм: остренькое личико, как у хорька, и одна нога чуть короче другой. Дикие вещи мы с ним творили, когда собирались вместе. Знаешь, что мы делали, Гордон?

— Что?

— По субботам, когда папаша с мамашей были в пивной, мы отправлялись на кухню и отсоединяли трубу от газовой плиты. Потом забулькивали газ в наполненную водой молочную бутылку, садились и пили это из чайных чашек.

— Это вкусно, что ли?

— Вкусно? Страшная гадость! Но мы подсыпали сахарку, и тогда вода казалась не столь противной.

— А зачем вы это пили?

Клод повернулся и уставился на меня с крайним недоверием:

— Ты хочешь сказать, будто сам ни разу не пил «Змеиную воду»?

— Не могу сказать, что пил…

— Я-то думал, все делали это, будучи малышами! Это опьяняет совсем как вино, даже хуже — зависит от того, как долго пропускаешь через воду газ. Мы вдвоем, по субботам, так напивались на кухне, что чуть с ног не валились, и это было восхитительно!.. А однажды папаша поймал нас, придя домой пораньше… Ту ночь я, пока жив, не забуду. Держу я эдак молочную бутыль с булькающим газом — красота; а Гилберт уперся в пол коленками и ждет моей команды, чтобы выключить газ. И тут входит отец.