Ричард сник. Колени его затряслись, стало неимоверно тяжело дышать — каждый вдох и каждый выдох давались с большим трудом. В глазах мутилось от страха. Он шел, высоко подняв голову, притворяясь, что его вовсе не интересуют крики, которыми его приветствовали со всех сторон, хотя на самом деле от ужаса Ричарду хотелось заплакать навзрыд. В нашей Вселенной нет места комфорту — его попросту не существует нигде и, наверное, никогда не было, его просто не может быть. Это был дарвинизм — дарвинизм без прикрас, выставленный на всеобщее обозрение, практический дарвинизм. Не только сильный съедал слабого, сильных здесь тоже ели с неменьшим успехом. Тюрьма — это первобытный вертеп, фестиваль людоедства.

— Миссис Лэймар Пай, сладкая крошечна, какая у тебя попка, как у большой болонки, — нежно пропел ему вслед кто-то, издав напоследок длинный звук, долженствующий обозначать повизгивание ласковой собачки.

Больше всего его поражало, что заключенные пользуются здесь такой свободой. И это тюрьма? Он воображал, что тюрьма — это множество изолированных камер, где можно спокойно сидеть и читать книги. Но нет. Камеры открывались в семь часов утра, заключенных считали по головам, а потом охрана переставала ими интересоваться. Люди передвигались па территории тюрьмы как кому заблагорассудится. Только немногие из сидевших выполняли какие-то работы, остальные занимались, кто чем хотел: некоторые кругами ходили по двору, другие бесились как умели, до седьмого пота качали железо или играли в странную разновидность гандбола, стуча мячом о стенку. Насилию, которое совершалось здесь постоянно и походя, никто не придавал особого значения. Это была дикая степь, панорама человеческой деградации. Вокруг возвышались белые стены, стиснувшие семьсот заключенных в пространстве, предназначенном для трехсот. На вышках стояли вооруженные автоматическими винтовками охранники, которые только номинально следили за порядком.

— Эй, pachuko

Это мексиканцы. Сами себя они называли cholos