- В больницу мне надо, в больницу бы… Скажите им, чтоб в больницу…
- Да поднимите же его! Он же задохнётся!
- Мужчина, что с вами? Вам плохо?
- Не плачь, мама, всё же кончилось!
Валдай трясёт головой, отряхиваясь от этой какофонии жалоб, стонов и воплей. Рука сама собой сползает с холодеющей, заросшей шеи Шамиля. Нечего там прощупывать. Списали Шамиля… Не помочь ему ничем. Да и шутка ли сказать – две пули в нём сидело, когда они этот хренов автобус захватили… А тут ещё удар… Шайтан не выжил бы.
- Валдай! Жив?
А, малой! Голос вроде нормальный, значит, повезло ему…
- Нормально всё… Сам цел?
- Ага… Что с Шамилем?
- Хана Шамилю. Отстрелялся.
Молодой шагнул к мертвецу, вытащил из коченеющей руки серый «Вальтер», пошарил по карманам в поисках патронов. Что ж, кто знает, что там, в будущем. Запас беды не чинит… А к выходу пробираются люди. Первым к проходу ринулся совершенно потерявший голову «костюм». Ибо ничего примечательного, кроме добротного серого костюма, в данном типе Валдай не разглядел. Так, чинуша средней руки. Какого рожна его занесло в рейсовый автобус? Такие обычно на личном транспорте разъезжают…
- Мне срочно… Мне нужно выйти! У меня встреча! Я и так опаздываю…
Валдай загородил проход. «Костюм» не унимался. Видать, аккуратно треснулся головой при ударе… Снесло крышу окончательно. Он хрипел, доказывая, что Павел Семёнович будет недоволен, что они ещё не знают, с кем разговаривают, что будут большие неприятности… Валдай нежно захватил крикуна за галстук, аккуратно так сдавил – но сзади уже напирали люди, кричали, возмущались и вообще начинали бунтовать. Молодой тут же замечает, что в глубине салона, в темноте, замышляется какое-то действие. Непонятное, но опасное для них с Валдаем…
Выстрел прозвучал неожиданно. Нет, не казался он ни раскатом грома, ни взрывом. Хлопок, и занесло салон тревожным едким запахом пороха, и ойкнул как-то совершенно по-бабьи «костюм», заваливаясь назад… Лишь вспышка на секунду осветила лица – недоумённые, испуганные, оскаленные… И молодой перещёлкнул затвор, подул в пистолетное дуло и в полнейшей, жуткой тишине произнёс мёртвым, безразличным голосом: