Он замолчал, ожидая, что стюардесса дрогнет и капитулирует перед его энергичным натиском. Но она продолжала стоять, опустив голову и всем своим видом изъявляя нежелание выполнять требования Макслотера.

— Мисс Крэкстон, предупреждаю вас, мы уже имели дело с теми, кто, прикрываясь так называемыми правилами, использует их в интересах, прямо противоположных интересам большинства лояльных граждан нашей страны. Ваше нежелание сотрудничать с нами вызывает весьма серьезные сомнения в вашей лояльности…

Строптивая стюардесса была наконец-таки сломлена.

— Я лишь исполняю свои обязанности, сэр, — пролепетала она. — Но если вы настаиваете, сэр, я, конечно, передам командиру…

И она почти бегом удалилась в отсек для экипажа.

Макслотер немного успокоился. Он знал, что летчик — это не глупенькая девчонка, он не посмеет ослушаться его приказа. Для американского гражданина такой проступок чреват пренеприятнейшими последствиями. Макслотеру даже показалось, что самолет вновь изменил курс.

Прошло десять, пятнадцать минут, а стюардессу не возвращалась. Репродуктор молчал.

У пассажиров стали сдавать нервы. Почтенная пожилая леди обращала свои слова к богу. Ее супруг, глубокий старец, старательно убеждал в чем-то соседа — молодого коммивояжера. Наконец кто-то из пассажиров не выдержал, подошел к двери служебного отсека и попытался ее открыть. Дверь оказалась запертой. На стук не последовало никакого ответа.

Когда возбуждение пассажиров стало приближаться к той точке, за которой начинаются истерики и обмороки, репродуктор вдруг заговорил хриплым голосом командира экипажа:

— Леди и джентльмены! Прошу внимания. Наш самолет летит на высоте пять тысяч футов. Если вы посмотрите в правый иллюминатор, то увидите, что оба мотора с этой стороны не работают.

Десятки голов, как по команде, мгновенно повернулись направо — лишь для того, чтобы убедиться в жуткой справедливости слов Гордона.