А тот, легкий на помине, уже маячил в дверях.

– Ты прости меня, – с порога заявил он. – Я полбанки по дороге прикончил. Подругу встретил. Клавку Метлу, ты же ее знаешь.

– Это которая лысая? – машинально поинтересовался Синяков.

– Нет, которая на протезе. Народная артистка. На углу у пивного ларька поет. «Полосатая рубашка, полосатые штаны, привязались ко мне парни, покажи да покажи…»

Ужин был сервирован на том самом табурете, где еще совсем недавно сидела Нелка. Разрезая деревянной линейкой ливерную колбасу (после недавней кухонной драки участковый Дрозд изъял из квартиры все ножи), Стрекопытов как бы между прочим поинтересовался:

– Что это за краля к тебе наведывалась? На порядочную не похожа, но шалавой тоже не назовешь.

– Жена моя, – нехотя признался Синяков. – Бывшая… Ну, поехали!

– За ваше уважение! – Это был любимый, но отнюдь не единственный тост Стрекопытова.

Сам он пил из серебряной церковной чарки, опять же найденной на помойке, а в распоряжение квартиранта предоставил хрустальный бокал с фирменной гравировкой парижского ресторана «Корона».

– Неприятности у меня, – сказал Синяков после третьего захода. – Сын в беду попал. Судить его будут. Телеграмма пришла. На, прочти.

– Ни-ни, – замахал руками Стрекопытов. – Лучше на словах расскажи. Сам знаешь, какой я читатель, особенно ежели под мухой…

Тут хозяин квартиры был абсолютно прав и в чем-то даже самокритичен. Выпив, он начинал медленно, но верно регрессировать, а проще говоря, терять человеческий облик – переставал пользоваться какими-либо столовыми приборами, абсолютно не разбирал как печатные, так и рукописные тексты (за исключением тех, что имелись на винно-водочных этикетках), забывал все, касающееся абстрактных понятий, и подозрительно косился на бытовые приборы, хоть немногим более сложные, чем штопор или электророзетка.