Как-то незаметно, сам собой пропал интерес к женщинам, ранее, по выражению жены, «гипертрофированный». Конечно, Синяков не стал бы кочевряжиться, если бы какая-нибудь из них сама пришла к нему, без посторонней помощи разделась и молча приняла соответствующую случаю позу, но таких героинь почему-то не находилось. А налаживать отношения со старыми подругами было выше его сил. Заводить новых – тем более.

Мир вокруг него превратился в дремучий лес, под сводами которого открыто шастали хищники разных пород, начиная от тиранозавров с золотыми цепями на шее и кончая шакалами в мышастой форме муниципальной милиции, а под гнилыми пнями таилась всякая мелкая гнусь: крысы-карманники, гадюки-клофелинщицы, каракурты-наркоманы и пауки-попрошайки… Созерцать этот зверинец, слушать его разноголосые вопли, а тем более отвечать на них Синяков просто не мог.

Одно время он даже начал завидовать людям, от природы лишенным дара речи и слуха. Однако, став случайным свидетелем бурного объяснения двух таких типов, использовавших не только гримасы и жесты, но и телодвижения, Синяков пришел к выводу, что нет более удручающего зрелища, чем чересчур болтливые глухонемые.

Рассеять эту вселенскую скуку (и то лишь на весьма непродолжительное время) могла одна только водка, но, к сожалению, из водопроводных кранов она не текла. Для приобретения бутылки пришлось бы спускаться на целых три этажа вниз, выходить во двор, где обитали злобные старухи, отвратительные дети и голодные собаки, топать несколько кварталов к магазину, а потом вступать хоть и в краткий, но крайне неприятный контакт с продавщицей, судя по всему, знавшей его по прежней жизни.

Иногда Синякова выручал его квартирный хозяин, человек со странной фамилией Стрекопытов и с еще более странной биографией, в графическом изображении напоминавшей серию фигур высшего пилотажа, основными из которых были мертвые петли и глубокие штопоры.