День третий

Шибко блевал. Совсем живот дурной стал, еды держать не хочет.

Илир даром что большой, а волна сильно бьет. Лежу. Кэле, собака, на меня таз с мочой опрокинул, кальхикер теперь совсем-совсем мокрый, сушить надо.

Ой-ей, плохо мне. Жалко, дедушку Чунанчара не взяли коряков воевать, он бы меня полечил. Дедушка Чунанчар шибко умный, раньше был даже типутат, теперь совсем старый стал, уже не может быть типутат. В большом городе жил, в Москве. Много водки пил, мясо жирное ел каждый день и совсем ничего не делал. Говорит, раньше наша страна сама по себе не была, над ней был большой город Москва, а в городе Пуутын-перзынды. Все его боялись. Потом не так стало, у нас стала Берингия, а что в большой Москве, ни я не знаю, ни дедушка Чунанчар. Говорят только, там война была, теперь кругом сплошь сээнгэ, большая тундра. И кто там живет, не знаю. Никто не знает.

Приходил нууча, учтивый, здоровался, «Еттык!» — говорил, вечером еще много водки дадут, говорил. Однако водки совсем не хочу — шибко больной стал, опять блевать буду, писать сегодня уже не буду.

День четвертый

Видали другой илир, звать «Нэгыргьш». Большой, больше нашего, а на нем железные птицы, говорят — сыммылыт называется. Внутри человек сидит, если хочет — шибко высоко лететь может. А придумал сыммылыт сам Арман-Абрам-нууча.

Опять шибко блевал, даже водку пить не стал, что нууча давал. Матырос Кэле, собака, мой стакан выпил и еще просил — нууча его мало-мало прибил, правильно сделал, хороший человек.

День пятый

Хороший день — письмо от брата получил, сыммылыт кинул. Кому письмо в море упало, потонуло, а мое прямо на илир.

Вот мне брат Выквын написал, какой у них хороший шаман: «Если у ково што потеряется или шаман узнает, у ково есть хорошей олень