Мы с трудом пробрались вглубь заведения. В зале пахло опилками и по́том, и повсюду были люди в униформе, одни с перебинтованной головой, другие с рукой на перевязи, третьи ковыляли к барной стойке на костылях. Я узнал Генри, темнокожего солдата, который практически жил в таверне, в одиночестве потягивая виски в дальнем углу. Роберт рассказывал мне о нем: он никогда ни с кем не разговаривал, и никто никогда не видел его при свете дня. Его даже подозревали в этих нападениях, но не мог же он находиться одновременно в таверне и где-нибудь еще?

Я отвел взгляд от Генри, чтобы рассмотреть весь зал. В одном углу тесная компания стариков попивала виски за игрой в карты, а в другом углу, напротив, расположилось несколько женщин. Судя по румянам на их щеках и накрашенным ногтям, это были не те женщины, с которыми стоило бы проводить время подругам нашего детства Клементин Хэйверфорд и Амелии Хок. Когда мы проходили мимо, одна из них коснулась моей руки своими накрашенными ногтями.

— Ну как, хорошо здесь? — Дамон с довольной улыбкой отодвинул стол от стены.

— Наверное, — я уселся на твердую деревянную лавку, продолжая изучать обстановку. Сидя в таверне, я ощущал себя вовлеченным в тайное сообщество мужчин и понимал, что это еще одна сторона жизни, которую мне не суждено как следует узнать, ведь предполагается, что женатый человек проводит вечера у себя дома.

— Пойду возьму нам выпить, — сказал Дамон и направился к бару. Я наблюдал, как, водрузив локти на стойку, он непринужденно болтал с барменшей, а она запрокидывала голову и хохотала, будто он сказал ей что-то чрезвычайно смешное. Скорее всего, и вправду сказал. Вот почему в него влюблялись все женщины.

— И каково оно, чувствовать себя женатым мужчиной?

Я оглянулся и увидел позади себя доктора Джейнса. В свои семьдесят с лишним он пребывал на грани маразма и любил громогласно рассказывать всем, кто соглашался слушать, что своим долголетием он обязан исключительно нежной любви к виски.