Стол застелен новой клеенкой, на нем в симметричном порядке стоят две тарелки: глубокая для супа и мелкая для иных блюд, вилка и ложка лежат по углам, напротив друг друга, а нож со сточенным от долгого употребления лезвием посередине, постель прибрана, а белье на ней опрятное. На полу чистенький домотканый половичок, а на стене у кровати сине-желтый коврик с пасущимися на лугу ланями. Странным казалось и то, что под потолком имелась иконка какого-то святого с еле различимым ликом, а на стене висело большое почерневшее распятье.

– Откинулся, – бормотал Кока, беспрестанно потирая руки. Несмотря на пухлую фигуру, были они у него маленькими и холеными. – Рад, очень рад.

– А рад, так давай отметим мой выход, – Скок выразительно щелкнул себя по горлу. – Можно у тебя, а можно и в пельменную смотаться.

– Не пью я, – извиняющимся тоном произнес Кока.

– Чего?!

– Не пью.

– Давно ли?

– Да уж месяца два. С тех пор, как Федул упокоился. Слыхал про Федула?

– Слыхал… Почему не пьешь? Язва, что ли?

– Не язва, другое…

– Чего другое? Колись.

– Я, видишь ли, уверовал в Господа. – Сообщив это, Кока опустил глаза и истово перекрестился.

– Уверовал?! – изумился Скок. – В Бога, что ли?

– В Господа нашего Иисуса Христа, – важно произнес Кока.

– Ничего себе! – только и смог сказать Скок. – А как же это самое?.. – Он сделал пальцами жест, словно пересчитывал купюры. – Карманка-то?..

– Не ворую больше, – скромно сообщил Шлеп-Нога. – Ни-ни!

– Как же это может быть?

– А так. Вскоре как Федула закопали. А закопали его как собаку какую. Без отпевания. Я познакомился с хорошими людьми, которые меня вразумили и наставили. Теперь как вечер – я к ним. Они тут недалече обретаются. Ну молимся… И вообще, разговоры духовные ведем.

– Поклоны, значит, бьешь, – насмешливо констатировал Скок.