— Пришли!
— И
по
камешкам,
по кирпичикам
Разобрали весь хлебный завод...
Значит, это и есть Бабий Яр изнутри? И вы тут живете? — отозвался Миша.
— Здесь. Но тебе надо выглядеть поприличнее.
Последнее замечание относилось к Юре. Соня критически осмотрела его с головы до ног, сняла с рук до сих пор надетые на них подобно нелепым манжетам рукава пальто, оборвала до середины бедер висевшие лохмотьями штанины брюк и сказала:
— Ну вот, теперь ты непременно понравишься моему дедушке, если мы встретимся.
— Он понравится ему еще больше, если махнет не глядя свои туфли на мои прекрасные тапочки, — съязвил Миша. Соня вздохнула. Гитарист захихикал и сказал: — Что ж, не костюмом возьмем, так песнями.
И бравируя заиграл “Прощание славянки”. Слева вспыхнул и начал приближаться крошечный огонек. Скоро к ним подошел босой матрос в рваной тельняшке и черных клешах. Из-под густых усов и длинной щетины, покрывавшей его подбородок, пробивалась довольная улыбка, пышная шевелюра вздрагивала. Юре показалось, что у матроса чесотка, потому что он все время потирал правой ладонью грудь и живот. Однако присмотревшись как следует юноша различил под тельняшкой такие же темные пятна, как на груди у Сони.
— Ах ты ж моя славненькая! Ах ты ж золотце! Музыку привела, ненаглядная, — оживленно заговорил матрос. — И кто б еще за это подумал, кабы не Сонечка! И что б мы все без тебя делали? Тут уже появлялся один фраер, но он бацает только на пианине, а я здесь в упор наблюдаю гитару и виртуозного гитариста.