Юра с трудом приподнялся на правом локте. Оказалось, что лежит он неподалеку от трамвайного парка, всего-навсего метров на двести выше места, где спускающаяся между двух холмов дорога с Сырца переходит в низину Куреневки. У противоположной обочины размытой потоком дороги стоял на возвышении маленький покосившийся домик. На крыше сидела, мертвой хваткой вцепившись в трубу, толстая старуха в нижней сорочке. Из-за шума в ушах Юра ничего не слышал, однако очень отчетливо видел ее выпученные глаза и разинутый беззубый рот с бескровными губами, который иногда закрывался и тут же открывался вновь. Похоже, бабка что есть мочи вопила. Юра с усилием повернул голову в том направлении, куда смотрела старуха, и увидел старика в ватнике, ватных штанах и кирзовых сапогах, который собирал около домика ветки и молодые деревца, в изобилии лежавшие на земле.

— Дед, — позвал Юра и повторил громче: — Эй, дед!

Тот реагировал на звук его голоса точно так же, как и на вопли старухи. То ли он был глух как тетерев, то ли попросту не желал ничего слышать, занятый сбором хвороста, подброшенного водой к самому порогу жилища “на дармовщинку”, то ли Юра звал слишком тихо. Впрочем, это навсегда осталось тайной.

Пытаясь привлечь к себе внимание, Юра страшно утомился. Он шлепнулся в грязь, минуты полторы отдыхал и снова приподнялся, на этот раз на левом локте. Эта рука слушалась гораздо хуже, боль моментально вонзилась в плечо острой иглой. Однако прежде чем опуститься на землю Юра заметил немного выше по дороге лежавшую дверцей вниз телефонную будку. В ней бились две девушки, оказавшиеся в западне подобно ему. “Разбейте стекло”, — подумал Юра, отдуваясь и глядя в грязно-серое рассветное небо, с которого сеялся мелкий дождик. Но что-то привлекло его внимание именно с этой стороны, а потому превозмогая боль Юра опять приподнялся.