Я уже выходил из дверей булочной, когда вслед за выстрелами раздался оглушительный треск и сразу после – взрыв. Я пулей вылетел на улицу.

Люди на площади кричали и разбегались в разные стороны, от ларька «Союзпечать» остались рожки да ножки: сломанный остов, битое стекло, горы макулатуры, рядом горел покореженный грузовик, «фольксвагена» нигде не было видно.

Мне сделалось страшно, как еще никогда в жизни. Прижимая к груди два батона и половинку черного, я побежал в самое пекло.

– Куда ты прешь, придурок? За что тебе деньги платят?! – услышал я грубый голос сзади, и через секунду был схвачен крепкой рукой.

Еще немного, и я налетел бы прямо на камеру.

– Снимаем! Снимаем! – зычно кричал режиссер, возвышаясь над операторской тележкой. – Все отлично, ребята! Снимаем!

Детина-ассистент подтолкнул меня в безопасную зону, и я увидел красный «фольксваген». Он стоял по ту сторону перекрестка, и водитель махал мне рукой.

– Это все нам? – спросила моя Танюшка, когда мы втащили в квартиру последние три коробки и я попрощался с агентом Сергеева.

– Да.

– Костюм на тебе новый, – задумчиво констатировала она.

– Погоди, сейчас все расскажу, ты не поверишь.

– Конечно, не поверю. Хлеба-то купил?

– Вот, – показал я на один из пакетов, куда подпихнул хлеб.

– И сдачу принес?

– Есть немножко, – я вытащил из кармана оставшийся ворох датских крон и сиротливо затесавшийся среди них четвертной.

– Ну вот, так и не разменял. Вечно ты что-нибудь да забудешь!

Я виновато развел руками. Потом спросил:

– Сбегать?

– Да уж не надо, – сказала жена.