Остаток дня провeл в роще. Тупо валялся у ручья, наблюдая за кузнечиками и ящерицами. Изредка выпрямлял усики чеки, меланхолично освобождал ударник и швырял очередную гранату в поток — нравилось: водопад капель, зависший секундной радугой.

Когда стемнело, неторопливо побрeл назад, прикидывая, чтоб к полуночи добраться до посадочной площадки (ночевать доведeтся уже на таможне).

…Правильная дата догнала его за четверть шага от диска стратосферного лифта:

— Прощай, гаски.

— Ещe увидимся, де нана.

— Так и не навоевался, гаски?

— Я обязательно вернусь, де нана. Когда-нибудь. Когда устану.

…Он устало присел на вещмешок, ни мало не заботясь о безопасности, о том, что, особо не церемонясь, могут выстрелить в спину. Пока эта перспектива его не угнетала. Приятное состояние; жаль, быстро рассасывается.

— Слышь, пацан, а знаешь, как посвящают в Профсоюз?

— Не знаю, и знать не хочу, — желторотик попытался, было, ретироваться, но сейчас Михаил наслаждался редкими минутами свободы, а для полноты счастья ему нужен был хотя бы один непредвзятый слушатель:

— Стоять!! Куда собрался?! Дезертируем, солдат?! Покидаем боевой пост?!

Бледный, парень вернулся за стойку — фуражка съехала к уху.

— Слушай мудрого. Вряд ли тебе когда-нибудь ещe представится случай… редкий…

Ты, конечно, ничего не знаешь о двадцати одном правиле дисциплинарного кодекса?

Ты не учил до посинения десять положений о наказаниях? Ты не терялся в воротах «Сюда входит только добродетель!», «Пред вратами верности и преданности все равны!» и «Путь героев Хань пролегает через небесные и земные круги!»? Ты не произносил тридцать шесть клятв… ты не тушил о пол ароматическую палочку… И ты… ты… и серебряная игла с красной нитью в ушке… средний палец правой руки… кровь… кровные братья… Понимаешь?!