Мне стало ясно: иногда психические атаки до такой степени пугают красных, что они снимаются с позиции, убоявшись неприятельского презрения к смерти. Но сегодня дроздовцы не смогли их пронять. И гибнут сейчас напрасно, десятками жизней выплачивая цену великой гордыни. Не захотели они видеть в «товарищах» врага, достойного их самих, а «товарищи» теперь не устают нажимать на курки…

И сколько нынче стоит жизнь стрелка в цепи?

– Да они ведь так не дойдут до станции! Их положат в поле!

– Не дойдут, – спокойно согласился со мной Вайскопф. – Но приказ выполнят. Это дроздовцы.

– И погибнут как герои, не утратив чести! – воскликнул Евсеичев.

Беленький с желчью в голосе добавил:

– Ну да, мой друг, именно так и будет, если кто-нибудь из их командиров не утратит фатального идиотизма… и не отдаст им приказа лечь!

Вайскопф высокомерно бросил в ответ:

– Что вы понимаете в Рагнарёке, прапорщик…

Пуля щелкнула по земле, подняв фонтанчик пыли. Туровльский, залегший рядом с Беленьким, вскрикнул.

– Вы ранены? – Я подскочил к нему с желанием помочь, перевязать, если надо. После «Рагнарека», после картины гибнущих дроздовцев, я испытал приступ жгучего упрямства: нет, война, нет, гадина, не надо тебе забирать людей почем зря, что бы ты себе ни вбила в голову! Они тебе не гнилая сарпинка, которой грош цена в базарный день! Они…

Туровльский смеется.

– Господа! От красных одно разорение. Вот убедитесь: продырявили штаны и в щепы разбили ложку…

В руке у него – исковерканный черенок и чашечка деревянной крестьянской ложки (отдельно) да еще пара мелких щепок.

И тут Алферьев поднимается во весь рост, выходит шагов на десять перед нашей спасительной ложбиной и поворачивается к нам лицом. Взводный стоит на открытом, простреливаемом месте.