– Душа моя, Иван Константинович, вот если завтра станут судить наркома промышленности, скажут, что он нарочно развалил отрасль, вредил, закрывал предприятия в интересах западных правительств, получая за это зелёные миллионы, на которые приобретал поместья за границей, переправил туда семью, капиталы, – поверишь?
– А чего верить, так оно и есть, никто и не сомневается. И закрывал, и миллионер, и семья давно там.
– Ну а если народ потребует применить к нему высшую меру с конфискацией, поддержишь?
– Обеими руками, – отвечает инженер, в расцвете творческих сил вышвырнутый с завода в никуда. Он не пропал, стал устанавливать стальные двери, пластиковые окна, сегодня переключился на кондиционеры, живёт даже лучше, нежели прежде. А пепел завода в сердце стучит.
С другим говорю, с участковым врачом. Прежде заведовал отделением, да больницу закрыли. Ушёл на участок, в деньгах не потерял.
Текст тот же самый, только вместо наркома машиностроения подставляю наркома больниц и кладбищ.
– Точно у неё семья за границей?
– Это вводная. Не переходи на личность, он ли, она, какая разница. Ты вообрази ситуацию, – отвечаю.
– А что её воображать, вся на ладошке. Бумаг море, людям горе. Кормят, как цыплёнка, доят, как корову. Поддержу и одобрю тот суд, что присудит высшую меру! Сказал - и поспешил на вызов, пока гроза не разразилась.
Иду дальше и встречаю старую приятельницу. Учительница, кандидат наук, приличное место работы, приличная, по провинциальным меркам, зарплата. Правда, после гимназии сил хватает только туфли снять, а то так бы в туфлях и спала.
Опять разговор о наркоме школ и парт, о вредительстве, о миллионах, о детишках в Итоне и Кембридже.