Два следующих дня я провел, набираясь сил, не предпринимая дальних вылазок. Появилось очень много птиц. Не только типично городских, но и откуда-то, неужели с реки, даль-то какая, -- чайки, и кружили какие-то явно соколиной породы, высоко, не разберешь. Свистяще-щебечущая мелочь заполняла утро непривычным слуху ором.

Итак.

Всего я взломал двери в четырех домах, включая свой, пятый только начал. Скольких тварей выпустил, не считал. Вывод. Я мог бы вообще ничего не делать, что бы изменилось? Меня настолько поразила многомерность этой очевидной мысли, что я добрую минуту простоял как вкопанный, а Риф дергала и тянула поводок. Значит, я успокоился? Значит, не было никакого искупления, если цена ему -- четыре с лишком дома, пятьсот квартир? А какая тогда должна быть цена? Сколько? И я не испытываю угрызений? Я внимательно, не спеша продумал все эти соображения и решил: да. Да, успокоился и не испытываю, и никакого искупления не было. А что было? Не знаю. Может, преодоление суеты? Нервозности? Въевшейся и всосанной потребности чувствовать на горбу груз? Службы, привязанностей, неприятий, потребности в одиночестве, жестокости, милосердия... Милосердия. Но что эгоцентризм, как не тот же груз, даже если он -- единственный оставшийся способ существования?

Так или иначе, но ценность моей собственной жизни в моих собственных глазах чрезвычайно возросла за те сутки, когда я бредил синими тюльпанами. Нас осталось двое -- я и планета, на которой я живу. Она у тебя есть, твердил я про себя, есть, есть! Никто не отнимет, никто не запретит, не заточит тебя и не зашорит тебе глаз!..

Я все никак не мог в это поверить. Странно, верно? Я и сам удивляюсь.

По прошествии недели, когда мы подъели практически все, что не успело испортиться, у меня были уже четкие соображения, как конкретные, так и перспективные. Я туго перебинтовал предплечье, усадил Риф в кабину и поехал по городу.